Тридцать камер и сто двадцать ассистентов. Лени Рифеншталь разворачивает на нюрнбергском съезде НСДАП 1934 года съёмочную машину, какой кино ещё не знало. Речи Гитлера и Геббельса, марши, знамёна, выверенные до миллиметра кадры - всё подчинено единой цели: превратить партийный слёт в монументальное зрелище. Мастерский монтаж создаёт не хронику, а почти оперное действо, где толпа дышит в унисон с трибуной. Техническая революция здесь неразрывно сплетена с пропагандой. Художественная сила ленты
Пустой аэродром, трава сквозь бетон. Камера Алена Рене въезжает в Освенцим десять лет спустя, а затем уходит в хронику: горы обуви, детские вещи, газовые камеры. Документальный фильм сопоставляет послевоенное запустение с кадрами 1944 года, где ещё дымят крематории. Голос за кадром не кричит и не назидает. Он называет цифры, зачитывает приказы, перечисляет названия лагерей - от Дахау до Равенсбрюка. Зритель видит лица выживших в лазаретах и пустые бараки, где на стенах остались царапины. Рене